— Время родит вождей, — отвечал воевода. — Наше войско многочисленно и одушевлено патриотизмом, но до времени притаилось по домам. Оно выступит из земли, когда мы кликнем ему клич, и
удивит мир своим появлением. Покуда оно худо вооружено, худо обмундировано; но если нужно будет, косари наши, в белых сермягах, также сумеют резать головы москалей, как они привыкли косить траву. Мы видели, что во время французской революции нестройные сброды санкюлотов, босоногих воинов, побеждали регулярные армии.
Дульчин. Что вы сердитесь? Оба мы ошибались одинаково, и нам друг на друга претендовать нельзя. Мы люди с возвышенными чувствами, и, чтоб
удивлять мир своим благородством, нам недостает пустяков, — презренного металла. Так ведь это не порок, а только несчастие. И потому дайте руку и расстанемся друзьями.
Неточные совпадения
— Меня не
удивляет, что иноверцы, инородцы защищают интересы их поработителей, римляне завоевали
мир силами рабов, так было, так есть, так будет! — очень докторально сказал литератор.
Это очень неприятно
удивило его, и, прихлебывая вино, он повторил про себя: «
Миру служить — не хочет, себе — не умеет», «свобода — бесцельность».
Вот этого-то общества, которое съезжалось со всех сторон Москвы и теснились около трибуны, на которой молодой воин науки вел серьезную речь и пророчил былым, этого общества не подозревала Жеребцова. Ольга Александровна была особенно добра и внимательна ко мне потому, что я был первый образчик
мира, неизвестного ей; ее
удивил мой язык и мои понятия. Она во мне оценила возникающие всходы другой России, не той, на которую весь свет падал из замерзших окон Зимнего дворца. Спасибо ей и за то!
Меня даже всегда
удивляло, что впоследствии, при моей неспособности к какому-либо приспособлению и конформизму, я приобрел большую европейскую и даже мировую известность и занял «положение в
мире».
Он поводил плечами, подбоченивался, говорил и смеялся громче всех и имел такой вид, как будто собирался поднять одной рукой что-то очень тяжелое и
удивить этим весь
мир.
Меня
удивил вопрос, и вдруг я почувствовал, что Петр Степанович живет в каком-то совсем другом, чуждом
мире, жестоком и грубом; и его лицо показалось мне вульгарным и непочтенным. Я ответил...
Утро. Сквозь потолок — небо по-всегдашнему крепкое, круглое, краснощекое. Я думаю — меня меньше
удивило бы, если бы я увидел над головой какое-нибудь необычайное четырехугольное солнце, людей в разноцветных одеждах из звериной шерсти, каменные, непрозрачные стены. Так что же, стало быть,
мир — наш
мир — еще существует? Или это только инерция, генератор уже выключен, а шестерни еще громыхают и вертятся — два оборота, три оборота — на четвертом замрут…
Гордановский рецепт совсем иного свойства: по быстроте и верности его действия несомненно должен
удивить всех и, конечно,
удивит, когда с развитием нашей истории он перестанет быть секретом для
мира и сделается общим достоянием.
Нет, видно, прав поп Евангел, если Бог Саваоф за нас сверху не вступится, так мы
мир удивим своею подлостию!»
Между Большими Балканами с севера и Малыми с юга, защищенная от ветров, на десятки километров вдоль и километров на семь в поперечнике тянется знаменитая болгарская Долина роз, сплошь покрытая розовыми полями. В них вкраплены фруктовые сады, и весной эта единственная в
мире долина
удивляет глаз непрерывной розовой пеленой под самым горным хребтом Больших Балкан.
До лета прошлого года другою гордостью квартала была Нунча, торговка овощами, — самый веселый человек в
мире и первая красавица нашего угла, — над ним солнце стоит всегда немножко дольше, чем над другими частями города. Фонтан, конечно, остался доныне таким, как был всегда; всё более желтея от времени, он долго будет
удивлять иностранцев забавной своей красотою, — мраморные дети не стареют и не устают в играх.
И меня только
удивляет братец мой, Алексей Дмитрич, спортсмен: он никак не может понять, что это значит, когда в детских пусто. Он никак не может понять, что это значит, когда в спальне пусто, когда в доме пусто, когда в
мире…
С детским любопытством смотрит тогда человек на раскрывающийся пред ним божий
мир; все его поражает, все
удивляет, во всем представляется что-то дивное, таинственное, в благоговении и умилении повергается он пред непонятными для него красами и величием мироздания и населяет весь
мир живыми образами, порождением своего духа, стремящегося выразить себя в творческой деятельности.